Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
11:51 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Мне сегодня приснилось кино с хоакином фениксом, про учёного, который работает над чем-то, что должно отменить приближающийся апокалипсис. И вот он значит узнаёт, что на самом деле отменить конец света никак нельзя вообще, но чтобы не вызвать панику по всему свету, держит это в секрете. И тут в этот момент от него уходит жена и всё вообще идёт наперекосяк, жесть депрессия страдания, и всё в такой хипстерской манере и через инстаграммовские фильтры. И слоган у фильма был что-то вроде «Он должен спасти планету. Но сперва ему надо разобраться с собственной жизнью»

21:21 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Метеоритные дожди в душе.
Или, признайтесь, что уже
Вас полюбил
Со всей неочевидностью
Неизлечимо,
И друг мой разум,
И брат мой шум.
Пост про это — почти как модерн.

21:17 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Я вышел из аэропорта на гравийную дорогу. И пошёл. И шёл, шёл, шёл пешком, с каждым шагом ощущая себя всё более и более на своём месте.
По дороге от аэропорта до Витязево сплошь поля. Я специально посмотрел на спутниковой карте оптимальный маршрут, чтобы всю дорогу идти в тени тополей (?).
На полях уже убраны злаки, почва сухая и рыхлая, разбросана солома. Жизнь прожить — не поле перейти, но перейти поле тоже задачка не из простых. Ноги проваливаются в сухую землю, печёт солнце, солома колет ступни.
Вдоль автомобильной дороги до Витязево на полях множество странных строений из досок и баннерной ткани. Словно памятники некоего ископаемого баннерного века, они проявляют всё разнообразие первобытной жизни людей той эпохи: вот скромное жилище с окнами из полиэтиленовой плёнки и стенами из натянутого баннера с надписью «ДОМЪ», рядом стоит такой же досочно-тканый туалет и небольшая собачья будка, сколоченная из дсп. Вот прилавок овощного развала, метров за двадцать предварённый растяжкой «Овощи от производителя» — на досках прибиты фрагменты рекламы кинотеатра («Только в «Сатурне» при покупке большого попкорна вы получите в подарок…»). Вот проходная цветастого южного кладбища, сделанная из обрезков спецпредложений супермаркета МАГНИТ (сразу перед отъездом, числа четырнадцатого — на саму годовщину шёл сильный дождь — я ходил на наше лесное — искал бабушкину могилу; не нашёл; надо подходить в урочные часы в офис и уточнять зону и номер участка — а может это есть и в документах)… вот ещё больший развал, в котором наспех сколоченные прилавки с арбузами, картошкой, томатами чередуются с тракторами и дальнобойными машинами. На обочине стоит провинциальный круизный автобус, из его недр, багажного отсека, торчат две пары ног. Внутри спят водители: кожа их ног деформирована стрептодермией и варикозом.
Дорога неприветливая, сделанная для машин. Идти особо негде, иногда кроны тополей редеют, приходится переходить на другую сторону дороги — может там есть немного тенька.
В одиннадцать с лишним я дохожу до Витязево, покупаю бутылку воды за сорок рублей — намочить горло и головной убор. В тени приятно и прохладно, ведь сейчас конец августа; но солнце всё ещё здорово печёт. По посёлку идти противно: центральная улица, Черноморская, крайне шумная, с постоянным потоком машин и множеством крохотных безвкусных лавчонок. Есть целый греческий квартал, одноэтажные домики со стилизованными колоннами, объявления о наборе в группу изучения языка, вывески ООО с античными названиями и ИП с турецкими фамилиями с характерными нетурецкими окончаниями. Интернет-кафе и по совместительству офис местного провайдера в пристройке к уютному домику, увитому виноградной лозой, усыпанной пыльными гроздьями. Тут же табличка «Домашнее вино». Через дорогу ещё одно «Вино от производителя», оно же — в соседнем доме. Собственно, улица, с которой пересекается здесь Черноморская, Греческой и зовётся.
Догадываюсь свернуть с центральной на тихую улочку некоей Лизы Чайкиной. Красивые домики и дети, плещущиеся водой из бутылок. Сажусь в тенёк, перекусываю яблоком, козинаком, выпиваю мягкую бутылочку фруктового пюре. Дальше иду по улице Гагарина, параллельно лиману в сторону моря. Проезды Дивный, Красивый, улицы Светлая, Знойная, Уютная, Дизайнерская и Воина Шембелиди (это такой современный, вовсе не мифический, греческий герой). И вот наконец начинается местный бродвей — бесконечная череда присыпанных громкой музыкой торговых точек, жаться к которым вынуждает их монополия на тенёк по пути к морю. Перевалив за дюны из раскалённого песка, я выхожу на пляж. На часах полдень. Солнце в зените. Я плавлюсь. Окунаюсь и бегу по берегу в поисках убежища: вдалеке от центрального пляжа виднеются пустые тенистые навесы. Я выгоняю из них чаек, нахожу навес без птичьего помёта в песке под ним, чиню хлещущий водой фонтанчик рядом и ложусь спать. Через полчаса меня будит местная спасательница, сообщая, что пляж этот свободен для прохода, но не для размещения, и я бреду дальше, время от времени окунаясь или смачивая голову водой из бутылки. В пути меня вновь охватывает эйфория: я не просто чувствую себя на своём месте, я ощущаю себя наследным принцем, вернувшимся в свои законные владения, откуда он был изгнан революцией. Неожиданно скоро я начинаю видеть знакомые названия: «Черномор», «Кубанская Нива». К самому жаркому моменту дня я дохожу до пляжа «Кавказа», купаюсь в тамошнем бесконечном мелководье, подтягиваюсь на ушедших в песок воротах и бегу, обжигая пятки, в безлюдные дюны, переодеваюсь, разворачиваю спальник под лохом серебристым и ложусь спать. Мне снится три поколения в семье учёных (причём всех персонажей играет Робин Уильямс) каждый из которых способнее своего отца, но сравнивая всегда считает себя недостойным сыном и потому реализует себя гораздо хуже. Просыпаюсь часа в четыре от того, что плачу: ветер засыпал глаза песком. Промываю их водой, закапываю на всякий случай визином. По выученной наизусть дороге меж дюн выхожу на Пионерский проспект, привычным движением подныривая под шлагбаум (далеко не так грациозно, как в детстве). Смотрю издали на медведя, огромный математический знак корня с надписью «КАВКАЗ»… и решаю не заходить в гости; каждое моё путешествие туда оборачивалось печалью от заброшенности этого места. Вместо этого я иду по тенистой аллее между сосен, радуясь знакомым ощущениям сосновых иголок и песка на ребристой плитке пешеходной дорожки. В отличие от витязевских дорог, мимо почти не ездят машины, тропинка совершенно чиста, и можно идти босиком и думать, не отвлекаясь на шум. Пустошь окончательно поглотил некий ведомственный военный санаторий, теперь там высятся циклопические белые кубы жилых корпусов. Исток речки, к которой ты водил экскурсии, зажат этими самыми зданиями — ну и территорию они себе отхватили; я решаю выйти дорогой вдоль русла к морю, посмотреть, что водится в этой воде, и вспомнить наши прогулки. К этому времени первоначальная эйфория сменяется ностальгией, щемящая тоска узнавания разливается где-то под узелком со спальником, висящем у меня на груди. […]
Речка эта больше не впадает в море и, собственно, не речка — она пересохла не доходя до моря пятидесяти метров, и теперь запружена и цветёт. В песке всё ещё торчат засохшие уже одинокие камыши, и виден старый путь русла. Довершая картину, слева лежит на боку перевёрнутый паучище прыгательного аттракциона и порваный батут, мимо которых — ещё рабочих — мы всякий раз проходили. Солнце уже пониже, и я продолжаю свой путь по пляжу, пару раз прерываясь на окунания и фруктовые привалы. Джемете оживлённое, людей на пляже всё больше. На месте катамараны, бананы, огромные фаллоподобные надувные горки импровизированного аквапарка — некоторые новые, некоторые мои ровесники с некогда яркими красками, выцветшими в розовый. Мягкий песок запускает воспоминания, сплошь бессвязные — о нежной коже, взглядах, дискотеках, невозможно далёком детском. Это общение с песком позже аукнется мне симметричным панарицием на обоих третьих пальцах рук (оказывается, левомицетин вытягивает гной гораздо лучше синтомицина! зажило куда быстрее моих обычных; врач второй год подряд чрезвычайно приятная дама — в прошлом году она забрала черепаха Кутузова с глазом, выбитым рыболовным крючком — после зимней спячки он снова появился в ранее пустой глазнице [sic! Могу только предположить, что он сместился глубоко в глазницу гнойной сумкой и до этой зимней спячки оставался внутри], и вроде с той стороны даже сохранилось зрение — будем выпускать перед отъездом).
Всюду из пляжной толпы выхватываются ассоциации с тобой, причём порой совершенно абсурдные — сачок, с каким ты ходил по кузнечики да головастики, зыбучие пески со спрятанными под ними буграми из тины, прибитая морем к берегу колючка.
Ближе к Анапе по Пионерскому проспекту вырастает множество циклопических сооружений, которые даже как-то определить сложно. В одном месте подряд высятся недостроенные Колизей и Зиккурат. Прямо под стенами Зиккурата, во недовставленных стёклах блестело красным глазом отражённое загатное солнце, в дюнах тренировался мужчина гладиаторского телосложения. Сюрная картина.
Пляжи банков, ФНС, МЧС. Множество недостроенных зданий. На них разные граффити. В одном из них мне чудится имя «Ролан», но не успеваю я порадоваться культурности местных художников, как оказывается, что это съеденный шрифтовой работой «Гопак». Мимо проходит негр в удивительном коктейле из образов: в племенной юбке, растаманской шапочке и с турецким барабаном. В него он бьёт не в ритм, с просто пытаясь обратить на себя внимание. В солёной воде мужчина выгуливает крокодильчика с перевязанной резинкой пастью. В песке валяется верблюд, пока пляжники ему чешут бок и живот. Ворованная Африка.
Между двумя бесконечными уходящими далеко в море пирсами (один из них соединён перекинутым над дюнами мостиком с дорогой, и видимо уходит куда-то в толщу очередного циклопического дворца отдыха — по нему пару раз проезжали блестящие чернотой джипы-навозники) я присел поужинать. Дул сильный ветер, который приносил обрывки ранней Земфиры («…Пожалуйста, не умирай»), я жевал курагу, мандарин и какую-то выпечку.
Чем ближе я подходил к самой Анапе, тем зеленее становилась вода. Если в Джемете тины не было вообще, то в самом конце пионерского проспекта весь пляж был покрыт огромными валами из водорослей, а у берега они сбивались, смешиваясь с песком, в сложнорельефные фьорды. Дойдя до Анапки, я с ужасом увидел, что она также обмелела и не впадает в море вообще (хотя сначала я грешным делом думал, что красивый градиент нарастающего количества водорослей это следствие эутрофикации из реки).
И вообще, всё там теперь по-другому.
(…)
Вдоль берега крошечные дети строят под бдительным присмотром своих пузатых фабрик по производству человеков песочные замки — набирают в кулачки мокрого песка, позволяют ему стекать между пальцев, и он формирует красивые цементированные фигуры. Замки все вроде должны быть разными, но на деле оказываются совершенно идентичными. Как и воспоминания, они такие же непрочные и рано или поздно будут смыты приливом, хотя восстановить что-то похожее на былую конструкцию не составит и труда. На пляже было множество зазывал, рекламировавших поездки на квадроциклах, водные экскурсии, поездки на бананах и прочее. Тётушка, оравшая в мегафон о прелестях посещения дельфинария, сказала странную фразу, явно пережёванную изустной передачей подобных текстов от одного коммивояжёра другому. Она сказала: «Обменяйте ваши воспоминания на яркие впечатления». Где-то в этой конструкции некогда присутствовали деньги, но отпали в соответствии с заветами рынка: сообщение о грядущей трате потенциальному клиенту — страшный грех. Абсурдная на первый взгляд фраза оказывается весьма глубокой, ведь люди действительно обменивают бессвязные воспоминания чувств на яркую медийность историй-ярлыков: уезжая на отдых, они радуются в первую очередь непосредственным ощущениям пребывания, но при этом мучительно впихиваются в экскурсионные автобусы, носятся по клубам и пейнтбольным полигонам, жарятся под солнцем в дельфинарии, чтобы сохранить не впечатление, но историю, поставить галочку об очередном событии в их курортной повести. Также и в нашем проекте, люди запоминают не контент, а яркие ярлыки, и описывают свои впечатления потом не в терминах своих крайне личных переживаний, а этими самыми ярлыками: погружался. Лазил. Ездил на лошади. Стрелял из лука. Был укушен черепахой.
Я же в этом своём путешествии, наоборот, вбросил себя в чисто физические воспоминания ощущений. Оказалось, что «историю» и яркие ярлыки своего пребывания на пионерском проспекте я уже не помню вовсе — никаких имён, конкретных занятий. Зато столько ощущений и маленьких бессвязных деталей, имеющих не нарративный, а топографический характер (в точности как миф): песок и кожа, жар пляжа, ноги в склоне дюн, ладони, обхватывающие футбольные ворота в облупленной краске, чтобы подтянуться, закатное солнце, звуки, маршруты прогулок, запахи и то, как сужается поле зрения со зрачками, сжатыми в точку светом яркого солнца…
Пройдя по мостику над Анапкой, я оказался в знакомом городе, впервые за день обулся, и сандалии сами понесли меня к остановке автобуса до Утриша. Солнце уже зашло, на часах — девять, позади двадцать километров пешего хода.
(…)

И в след за тем, как я покидал этот берег, сгорали и воспоминания: об удивительном растеньице, пробившемся на мергелистой осыпи на лысой горе, в цветке которого спрятался паук-краб, по листьям прыгал со сложноуловимой глазом скоростью крохотный скакун со своими выразительными вечно удивлёнными парами глаз, на листьях располагался ярко-оранжевый в чёрную полоску клоп-щитник, а ниже у стебля пряталась зелёная боливария (впервые такую вижу! форма тела обычная, крылья короткие, а вот пигментация зелёная); о метровом желтобрюхом полозе, который приполз к столовой, и Олег вызвал меня его ловить — и о том как я, с помощью охранника, прижавшего его палкой к земле, пытался получше ухватить его через тряпку (чтобы не укусил и не загадил), и как мы выпускали его в горный лесок, откуда он и вылез. В итоге он меня всё-таки тяпнул, кстати — когда Олег попытался его засунуть в коробку, чтобы не нести в руках; в итоге пришлось, размахивая окровавленными пальцами, требовать, чтобы никто не вмешивался в процесс, а то змея сбежит снова. Укус совсем чепуховый, зато зрелищно. (Вообще в этом году меня часто кусали — оса, шмель, хомяк, полоз; помогла привычка тут же всё обрабатывать и есть антигистамин).
В последний день, пред отъездом, я пошёл купаться ночью. Море было отличное. Плыл в ночи до тех пор, пока впереди не осталась только непроглядная темнота — в какой-то момент глаза привыкли к нехватке света, и то, что казалось единой непоглядной чернотой, разделилось на две равные половины полоской ещё более бесконечной тьмы там, где море сходится с горизонтом. Тогда я лёг на спину и смотрел на звёзды в пустоте, сиянии их отражений и ноктиллюки в нежной, теплее воздуха, августовской воде. Когда я уже собрался плыть к берегу, небо прошило три метеора, один за другим.
Желания у меня кончились.

11:55 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Один в ударе, другой преставился.
Долгожданное ничто.
Вернись, мой друг.

11:54 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
International affairs (irrational and racial)

00:48 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Фоменко нам сейчас должен, просто обязан рассказать, что никакой первой мировой войны не было, это нумерологическая путаница, как, знаете, удивляет же некоторых, что тысяча восьмисотые это век девятнадцатый, а тысяча девятисотые — двадцатый. Просто в двадцатого века четырнадцатом году после расстрела донбасским терорристом самолёта польского эрцгерцога Качиньского (летевшего с концерта своей любимой группы Franz Ferdinand) донбасским терорристом Гаврилой Гиркиным (ака Игорь Стрелков, боец Принцип) вспыхнул планетарных масштабов конфликт, который все столь давно ждали

04:50 

из «Повести о пяти головах»

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
СВОБОДУ РОССИИ! РЕФЕРЕНДУМ! РЕФЕРЕНДУМ! ВСЕМ ЛЮДЯМ РУСИ НАДО ОБЪЕДИНИТЬСЯ! ТОЛЬКО ТАК ПОБЕДИМ! ПРОСЫПАЙТЕСЬ, ЛЮДИ, ОТХОДИТЕ ОТ ОЛИГАРХИЧЕСКИХ ЯЩИКОВ! ВСЕМ ТРЕЗВЫМ И ТОЛКОВЫМ ПОРА ДЕЙСТВОВАТЬ! ДЖАЯНТУ!!!

Когда в Сеть попало видео о зверствах батальона «Азов» в зоне А ТО, смазанные кадры резни с характерным для эпифоновой съемки подёргиванием фокуса испугали не только воинственных домохозяек. Холодный ужас пронзил и тех, чьи имена редко ассоциируются со страхом: затряслись руки у храбрейших людей, переживших священные войны и жуткие жертвоприношения иннавгурам, не говоря уже о сотнях боевых заданий в тылу врага, тяжелейших созывах Дум и десятилетиях медийной полужизни. Разумеется, эту реакцию вызвали не снятые зачем-то с эффектом «тилт-шифт» кишки сепаратистов, и не футаж иных жутких пыток, включая макросъёмку ириса цвета речной воды, изымаемого у реконкистора Осипа Гноевых посредством ковыряния ложкой в его глазнице. Великие умы не обеспокоил даже распятый анкерными болтами на рекламном щите супермаркета «Сiльпо» еврейский мальчик. Непривычную эмоцию у кормчих вызвало промелькнувшее на сороковой секунде ролика граффити. Под изрешеченным пулями дорожным знаком «Дн*пропетровск» (с отстреленной третьей буквой) чья-то неровная рука вывела чёрной краской из баллончика всего шесть букв — П•Т•Н• ПН•Х.
Несмотря на сложный шифр, сообщение достигло своих адресатов. Знающие люди поняли, что имеется в виду Путина Пнух, подводный дворец Стоглавого Царя на станции Днопропетровск, расположенной в реке Култуха в Приморском крае. По широким спинам криптократов и клептоклериков бежал холодный пот: Он проснулся и ждал! Кто-то из высшего клира должен был явиться на Зов…

***

Пока взоры рядовых зрителей были прикованы к горящим обломкам мечты «Амстердам–Куала-Лумпур», знающие люди кусали локти (разумеется, друг другу), тревожась за будущее мира. Коллегиальным решением в холодную точку был командирован член Высшего совета и Спасский Верховный жрец Мортон Шаккур, известный широкой публике в первую очередь тем, что в смуту девяносто шестого года предсказал явление и суть Пути Владимировича. Коллеги ценили Мортона Шаккура не только за проницательность, но и за медийную неприметность: он был одной из немногих публичных фигур Жречества, исчезновение которой не вызвало бы больших проблем. Однако мудрый Шаккур не злился на клериков остальных башен. Выбор был сделан не трусоватыми боляринами, а Великим Владимировичем, демонстративно не бросившим остракон в урну с еловым голосовательным прахом. В пути до станции Попасной Мортон Шаккур часто вспоминал, как поймал тяжёлый задумчивый взгляд Великого Лодочника перед вскрытием урны, и тот, не изменившись в лице, медленно кивнул ему. Уже тогда Шаккур понял, что поедет в Приморье. Рисковать Инсан-камылом или властелином стихий Буга Туром из Чадана сентиментальный лидер не хотел. Однако посылать менее опытного клептоклирика на личную встречу со Стоглавым Царём было не просто самоубийством; в нынешней ситуации это стало равносильно запуску сценария Последних Дней.
От Попасной до сдвоенных пиков Кандо-горы Мортона Люциферовича сопровождал почётный конвой — представители криптократов и клептоклериков, старший профан Нроан Га и верховный корефан Дал Каас.
(…)

***

У подножий Кандо-горы Каас и Га оставили Мортона Шаккура.

На ночь Мортон Люциферович остановился в ведомственной гостинице «На берегу Улитки», возведённой специально для отдыха Послов в Днопропетровск. С отдававшей умами смесью ностальгии и отвращения заночевал он в двухместном номере со сползающими обоями и клопами. Из рекламного проспекта, лежавшего на сломанном телевизоре, он узнал пароль от местного WiFi, а также что гостиницу построили в семьдесят втором, когда во время конфликта за остров Дамасский Култуху пытались переименовать в Улитку, чтобы метонимически нейтрализовать её геополитический заряд одноимённым притоком реки Мнемоники в Калининградской области. Очевидно, ожидаемого эффекта это не возымело.
Гугл кэш сохранил для вечности последнее перед погружением в реку Култуху письмо Шаккура. Мортон Люциферович начал писать текст как послание жене, включавшее в себя список паролей от почтовых аккаунтов, банковских карт и системы «умный дом» в его личной хижине для уединения. Однако потом его занесло, и в итоге письмо ушло сначала в папку «черновики», а потом и вовсе в «корзину». Текст неотправленного письма проливает свет на тонкую мечтательную натуру верного слуги режима:

«(…) а страна меж тем погружается в путину… и почему мы не взяли тогда, в девяностых, огромный кредит, не купили новые документы и не сбежали в науру или тувалу, как придумывали с тобой тогда, под сатиновыми простынями на заднем сиденье моего джипа? был бы я сейчас барристером и пальмовым пьянарём. а ты бы, моя эзрочка, ухаживала за козами и воспитывала светку с гошей. и вечером после полного забот дня бы мы шли вдвоём на морской берег, и я пел бы тебе “my heart flows to wallacea”.
ну а когда случился последний день, если бы случился… дошло бы всё это до наших островов? были бы мы кому-то нужны? мы могли бы сидеть на берегу и наблюдать за тем, как океанские волны приносят вывеску… вывеску твоего любимого shoebaloo с лейдсерстраат, просроченное расписание new amsterdam theater, закупоренные коробки чая из запасов teany café. а однажды к нашему берегу прибило бы позолоченную луковицу с крыши моего любимого ресторана в сиднее.
из обломков стеклянных империй мы построили бы свой широкий путь, свои двойные вершины. хотя… зачем на райских островах нужны яблоки тьюринга? выжившие — и мы среди них — стали бы использовать счеты, соробан, камешки, песок для пифагорейских чертежей. а вместо монитора — смотреть на бурлящее море».


Перед самой переправой Шаккура догнал Нроан Га. Запыхавшийся старший профан протянул ему мешочек из ткани цвета запёкшейся крови и сказал, что на высочайшем уровне ему было поручено передать Послу свёрток, однако сделать это втайне от представителя клептоклериков. Мортон Люциферович Шаккур, Посланник Красного кирпича, бывший ранее Спасским Верховным жрецом и Кандидатом, Членом Высшего совета, завдумером по строительству и жилищно-коммунальному, полужителем и многим, многим другим, развернул колькотаровый бархат, и на его глаза навернулись скупые мужские слёзы. На вышитой платиновой нитью шёлковой подушечке лежала простая деревянная уключина. Шаккур поднял глаза к небу и прошептал: «Значит, всё это не зря?»
Можно только догадываться, имел ли Шаккур в виду свою речь на встрече актива фракции в июле две тысячи шестого с предложением Великому Кормчему вступить в Партию, или же любовницу Эзрю Павлову, или может быть даже диссертацию по «Сопротивлению злу силою» Ильича, которую Шаккур вопреки обычаю написал и защитил самолично. А может и всё вообще, генерально. Так или иначе, после этих слов он поправил висящий за спиной баллон, в очередной раз проверил октопус акваланга и шагнул с причала в простую деревянную лодку. Нроан Га отвязал лодку Шаккура, и та почти сразу же растворилась в утреннем тумане.
В молочной тишине ещё долго разносились над Култухой плеск вёсел и скрип несмазанной уключины.

00:31 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
вышел погулять на пару часов — третий день не дома

21:39 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Певцы путешествия текста от пальцев одного человека к языку другого

00:02 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
22 сентября 2007 года было сообщено[18], что в определённых ситуациях Excel 2007 будет показывать неправильные результаты. В частности, для тех пар чисел, чье произведение равно 65535 (например, 850 и 77,1), Excel отобразит в качестве итога 100000. Это происходит с примерно 14,5 % таких пар.[19] Кроме того, если к результату добавить единицу, Excel выведет итог 100001. Однако, если вычесть из итога единицу, на дисплее отобразится правильный результат 65534. (Также, если итог умножить или разделить на 2, будут отображены 131070 и 32767,5 соответственно.)

Microsoft сообщила в блоге Microsoft Excel[20], что проблема существует в отображении шести конкретных значений с плавающей запятой между 65534,99999999995 и 65535 и шести значений между 65535,99999999995 и 65536 (не включая границ). Любые расчеты, результат которых равен одному из двенадцати значений, будут отображаться неправильно. Фактические данные, хранящиеся и передающиеся в другие ячейки, верны, неверно лишь отображение значения. Ошибка появилась в Excel 2007 и не существует в предыдущих версиях. 9 октября 2007 года Microsoft выпустила патч, исправляющий проблему.[21] Он вошёл и в состав исправлений Service Pack 1.

20:48 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
лесу он рыщет,
он в куставх сё ковргоем-тя о
ипоще лт.ес
у оонн ирыз щекуст, то
ов н зув бакумист щёахлк к,
ого
к-ттоо сищкаетжит. е
оэтн ио з – ку..ст.ов зубами
щёлк,
кто скажите это - …
в___

23:29 

День не ноября

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Рассекая губами воздух хвалёный я живу и алкаю внимания, нимба, рифмованных слоганов — новое племя искусных и хватких, новые схватки, печальные вдовы, крови потёки на кровле, стигматы, люди, траншеи, окопы, коровы! Люди, траншеи, коровы и знаки. Злаки щепотками шёпот молчат. Где в гаоляне укрылись герои: укры и русичи, гои и хлои? Крысы щекочут юных ребят. Глаз протекает на грудь сковородки. Скорые сводки с полей боевых: ржа одолела корень солодки. Над девяностыми тень нулевых. Ад рыбы костные делят над В-Вы-вы-вы — выходом мрачным. Над входом парадным зелень таблички на день задымления думает медленно, думает теменем. Длинные тени как лассо фонарь арку минувшим мечет на длинное (шеи и голени) — аж тридцать подряд. Нечего было переться гулять. Запах опричнины ноги уставшие льют в наковальне от лени жужжа. Ленин ел жужелиц и скарабеев ночью, прошитой листвой не любя.

14:12 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Культура это бесконечный сон длинной в десятки тысячелетий. Мы живём фантазиями миллионов предшествовавших нам поколений. Говорить о том, что фантазёры, музыканты, писатели занимаются чепухой, а есть какое-то другое достойное дело и иной успех, значит всего лишь подчиняться чьему-то чужому и достаточно скучному сну

02:43 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
…До тех пор пока тебя не начинает тошнить текстом, и ты не можешь не смотреть, как тонкой струйкой утекают обобществлённые мысли, выдавленные маразмом змеи шипящих и несогласных, ангелы, вложенные в грудные клетки буклеты с информацией о запрещённых страстях и о страждущих, ждущих изгнанных, и как в этих сизых буковках закручивается ураганом красным цветком гидрообмена гидрохлорид и венозное золото, а также микроскопические хлопья чернильного раствора, что осаждаются на бумаге тысячеглавыми гидрами романов эротоманов, — которые лишь лава автоматизма пальцев, лавина чуждых прикосновений к непрогибающемуся стеклу чужого куска металлического пластика, который даже не ощущает тебя, но знает, что имел в виду ты, и брат твой шум; а из глаз тем временем вытекает ежедневная солёная вода, скупая изотоническая сентиментальность, по которой только и можно скользить вверх и вниз меж полозьев строчек, как же я не люблю эту линейность и решётчатость, развратно-поступательные движения по словам внутри предложения и по строчке, справа налево, слева направо и вниз, и снова-обратно, нам вбивается мысль — из нас выдирается мнение, нам вводится жирным выделенная идея — из нас склизко (склизско склзс) выдавливается обёрнутая в резину реконструкция авторской позиции, в которой, посредством глазных фрикций, вечного нистагма, над тобой зависает фигура писателя, заработаешь себе без лубрикации геморрой и синдром сухого глаза к семидесяти восьми годам, или больше тебе будет, в твои-то двадцать два, книгами тысячи жизней проживёшь, как же! Сколько раз я умирал в этих бесконечных предложениях (сдаться-атаковать), сколько раз рубиновые и гемоглобиновые заметки вытекали из меня на эти белые поля сражений, на цифры, о, 0, какие огромные цифры, №, номер ноль, 356, 703, 291, я и не думал в детстве, что такие бывают! — на типографские значки в близ интимной точки бифуркации страниц, которые как в углу плёнки что-то всякий раз сообщают моему внутреннему киномеханику, сколько раз я спотыкался о растяжки длинных тире — чтобы затем подорваться на бесконечных отточиях… хватит! Единственное, что я могу из себя исторгнуть, это тугую струю чёрно-белой кашеобразной массы, как термит, вынужденный строить в отсутствии целлюлозы виртуальный дом из нолей, единиц опыта и чит-кодов: да здравствует подлая кодла, хитрая хунта читателя и его авторов, чья мёртвая чёрная типографская жижа течёт в моих тысячах жизней, впитанная кончиками пальцев, которыми, натягивая сухие жилы, скольжу, пытаясь разделить слипшееся в уголках уст. стр. глаз, и наконец перевернуть своё лицо на новую и чистую сторону, к которой ещё не прикоснулась ни игла, ни бритва, ни еле заметная морщина меж бровей, ни кавычки щетин, и в этом первом лице мне остаётся ждать топота пальцев по клавишам, так как писать я ещё не умею. Как моё я превращается в твоё „ты“? С детства мечтал понять это и не только, дочитать все книги, излазить все шкафы со скелетами на кафедре физической антропологии, разгадать всё оставшееся неотвеченным, в неподстоловой Неандерталь повисшее паузами между рыжей бородой и безусой верхней губой всезнающего, волшебника, шарлатана, моего собственного автора, и между его русыми бровями, которые на мои не похожи только если их не зачернить Шанидар, как зачернял он редактурой тексты сырые — не настоявшиеся ещё в дубовой шкатулке со взрослыми секретами под защитой жука-нэцке (злобно — знаю, залезал: дурацкие бумажки с телефонами, планами, списками и иными письменами неясными быстрыми сплошными как дым из трубы, ластик, презерватив — о, что мне известно теперь о вас! ребёнка эта идея — мои родители, как?! — удивляет, скрепки, стереоочки, которые нужны не для объёма, а чтобы различать красный и зелёный), и я продолжаю опускаться в стол (под стол, там ящик), на стол (ставить коробки) и рыться в документах, бумагах, буквах, будущем (и брат мой шум), прошедшем и преходящем до тех пор пока меня не начинает тошнить текстом, и я не могу не смотреть, как тонкой струйкой из меня утекают обобществлённые мысли, выдавленные маразмом, змеи, бабушки, ангелы, вложенные в грудные клетки, буклеты с информацией о запрещённых страстях и страждущих, ждущих и их, иных, Инанне и изгнанных ненайденных зеркальных носителях, как в этих слизистых боковых буквицах пертурбацией перистальтики вьётся лента печатной машинки «Мерседес» в медленных волнах водителей ритма — единственного, что ещё не подвластно сознанию, заключённому в календаре входных и выходных сфинксов, завершающих этот густой гнусный и грустный период.

21:56 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Сессия! Страшно. Сонный. Сложно считывать смысл сказанного. Стандартная стагнация: слова, слова, слова. Солнце сияет, с семантикой, семиотикой сложно сидеть.
Потребляя потёмки предложений преставившихся писателей, почувствовать просто печаль. Приходится поиздержаться: прочь променады, попойки под песни, прогулки по прекрасным, популярным публичным представлениям. Приоритеты: Пруст, По, пассажи Поппера, прочие позитивисты, Платон, Пушкин, пастиши.

18:09 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
А также здесь вы найдёте ногу — двенадцать нецветных иллюстраций, отличное послекасание в дорогу. Стоит пятьдесят рублей!

06:58 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
В пойме ты был не понят,
не пойман
Скукой-супругой,
Ледяные огни,
Ты упал, ты молчишь
Исцелён, исцелован.
В Тазовскую губу
Твоё небо впадает,
И далее льётся
до Карского моря,
В облака превращая
скрипящие льды.
Холода это мы.
Холода это мы —
Сарма, горная, бора
и трамонтана.
Птицы летят домой,
Горные пики,
Реки и крики:
Птицы летят домой,
Туда,
Где горы снега, реки и кровь.
Горы снега, реки крови.
Горы снега, реки, кровь.

Мы стали белыми точками в небе,
Птицы летят домой.
Мы поверили ветру
В бурное время,
Ныряя
Рывки
Шныряя
Нырки
Шишхид-Гол, Кызыл-Хем, Каа-Хем, Амур-Дарья —
твои реки поют обо льдах и любви:
Ноль повсюду чарует и тайно
воду куёт в цветы.
И поёт Шивелуч,
Гулом тягучим
Думает дым.

Мы упали на станцию Дно.
Поезду поздно править пути.
О одно,
П подойти.

Слёзы хрусталь, моё семя стекло.
Знать бы высшую меру вещам,
Мы попали на самое дно,
Тетраграмм серебра натощак.

Поздно для ласковых телеграмм.

06:48 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Я вернулся с фестиваля, отоспался у Ивана, пообщался с его родителями, аккуратно обойдя тему доступности травы тем, что туда приехали вежливые люди из ГНК, в чёрных масках и с автоматами, и найти там (о грустное ха-ха!) было чего-то сложно. После столкновения с обнажённым отцом Ивана на пути в ванную, я поражённый отчалил на последней электричке по направлению к дому, однако по прибытии выяснил, что ключи мои ржавеют где-то в лесу. В итоге ночь я провёл на пенке в спальнике и чуть ли не в палатке в коридоре, где ловился мой вайфай — смотря странное кино и ёжась от холода. Надо было идти на улицу, там значительно теплее. Пообщавшись через дверь с кошкой — к сожалению, её на открытие замка не хватило, — я поехал на первой электричке в Москву, рассудив, что в любой кафешке умыться будет удобнее, чем в лесу. Где-то тут я сейчас и нахожусь, дожидаясь первой пары и прибытия своих более ключеимеющих соседей — все как один разъехались на праздники, кто завис в Питере или даже на самом фествале, кто вернулся к костям предков в Людоедово или Курск…
Вот что происходит сейчас: фициантка героически объясняет суть завтрака не проснувшимся толком посетителям, снаружи начинается дождь, я ем классический омлет из половины яйца и всего, что было в холодильнике. В одном из портмоне-счетодержателе кассир/бармен находит двести пятнадцать рублей и почему-то очень удивляется — чаевые: «Мы заработали денег!» — «У меня кажется уже живот болит. Может сбегать в ростикс покушать? Или в макдональдс».
Посетитель, размахивая газетой, своему коллеге: «Слышал, что вчера было? Отправили в отставку тучу людей!»
«Мне вино, сок… слушай, нам с этим сегодня работать! Что поесть? Слушай, это не имеет значения».
цитирует: «Владимир Путин вчера предпринял самые масштабные кадровые перестановки… спасибо… за свою… ммм…» — ему приносят кофе.
Мимо по улице проходит точь-в-точь Жижек с его фирменными панда-стайл синяками под глазами, в пушистом свитере, с неопрятной бородой и в компании юного неофита.
Официантка сокрушается: «У меня совсем уже… склероз, чай отнесла, а кружку не отнесла». Меня замыкает на идее чая, который относят клиенту без посуды для этого чая.
Припаркованная напротив моего окна сузуки смотрит ехидно, лукаво.

19:52 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Первый раз в жизни опоздать на регистрацию самолёта: check!
Уроки на сегодня: У трансаэро дико неудобная система онлайн-регистрации (она ЗАКРЫВАЕТСЯ за тридцать часов до полёта); даже если ты приехал с запасом в десять минут, регистратор будет вбивать твои данные ровно эти самые десять минут; ну и на павелецком вокзале при аэроэкспрессе нет никакой системы дистанционной регистрации, это меня дезинформировали.

03:40 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Когда не спишь несколько дней кряду, следует иметь некоторый ритуал, отделяющий полубессознательное пребывание от активной деятельности. В моём случае это симуляция здорового человеческого утра. Я ложусь в кровать раздетым, встаю, делаю зарядку, ставлю чайник, иду в душ, завтракаю под бодрящую лекцию о моральной философии, одеваюсь в неудобную одежду на размер меньше — чтобы продолжать ощущать своё тело и то, насколько плотно я в нём нахожусь.
Вместо кофе в последнее время я пью гышр (безо всякой глубокой концепции, просто мой кофейный дилер временно отошёл от дел). Это такой йеменский напиток из шелухи кофе и всяких рандомных специй. На вкус как тысячелетний чай, кориандр и, кхм, пот негра с кофейной плантации, которого не кормили пять дней и он ел лишь кофейные листья и незрелые плоды. Гышр в отличие от кофе не создаёт иллюзию доброго тёплого мира, который станет вот как надо, стоит только добавить вишнёвый пирог, чизкейк или любой другой десерт. Настоящий суровый бодрящий напиток для бродящего духовного рабочего класса.

Passim

главная