Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных

walk with me
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
19:48 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Аня велела мне записать знаменательный факт: теперь я придумываю гитарные педали не только во сне, но и во время секса. Вернувшись с моря, буду паять

12:38 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
проскальзывать в пространство между нот

12:29 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
всё больше убеждаюсь, что жизнь есть герундив: повелительное причастие будущего времени в страдательном залоге.

02:48 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
В Волгограде трудно шагу ступить, не вляпавшись в кровь и травму. Весь город залит болью: широкие, будто растянутые дома и улицы, скрытые стальными пластинами на ремонт статуи, метущие площадь вокруг обелиска павшим машины, двенадать раз в жутковатом зикре его объезжающие.
Кричащая без остановки вот уже второй век родина.
Больше всего меня поразила гладь проспекта Хиросимы, над которым на холме возвышается красно-оранжевый грибообразный макдональдс

23:24 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Специальный корреспондент Уильям Шекспир и его #трансляция_с_похорон_Цезаря

АНТОНИЙ:
Друзья, сограждане, внемлите мне.
Не восхвалять я Цезаря пришел,
А хоронить. Ведь зло переживает
Людей, добро же погребают с ними.
Пусть с Цезарем так будет. Честный Брут
Сказал, что Цезарь был властолюбив.
Коль это правда, это тяжкий грех,
За это Цезарь тяжко поплатился.
Здесь с разрешенья Брута и других, —
А Брут ведь благородный человек,
И те, другие, тоже благородны, —
Над прахом Цезаря я речь держу.
Он был мне другом искренним и верным,
Но Брут назвал его властолюбивым,
А Брут весьма достойный человек.
Гнал толпы пленников к нам Цезарь в Рим,
Их выкупом казну обогащал,
Иль это тоже было властолюбьем?
Стон бедняка услыша, Цезарь плакал,
А властолюбье жестче и черствей;
Но Брут назвал его властолюбивым,
А Брут весьма достойный человек.
Вы видели, во время Луперкалий
Я трижды подносил ему корону,
И трижды он отверг — из властолюбья?
Но Брут назвал его властолюбивым,
А Брут весьма достойный человек.
Что Брут сказал, я не опровергаю,
Но то, что знаю, высказать хочу.
Вы все его любили по заслугам,
Так что ж теперь о нем вы не скорбите?
[…]

ПЕРВЫЙ ГРАЖДАНИН:
В его словах как будто много правды.

ВТОРОЙ ГРАЖДАНИН:
Выходит, если только разобраться, —
Зря Цезарь пострадал.

ТРЕТИЙ ГРАЖДАНИН:
А я боюсь,
Его заменит кто-нибудь похуже.

ЧЕТВЕРТЫЙ ГРАЖДАНИН

Вы слышали? Не взял короны Цезарь;
Так, значит, не был он властолюбив.


[…]

АНТОНИЙ

Хотите, чтоб прочел я завещанье?
Над прахом Цезаря все станьте кругом,
Я покажу того, кто завещал.
Могу ль сойти? Вы разрешите мне?
[…]
Коль слезы есть у вас, готовьтесь плакать.
Вы эту тогу знаете; я помню,
Как Цезарь в первый раз ее надел:
То было летним вечером, в палатке,
В тот день, когда он нервиев разбил.
[…]
Он завещал вам все свои сады,
Беседки и плодовые деревья
Вдоль Тибра, вам и всем потомкам вашим
На веки вечные для развлечений,
Чтоб там вы отдыхали и гуляли.
Таков был Цезарь! Где найти другого?

ПЕРВЫЙ ГРАЖДАНИН
Нет, никогда. Скорей, скорей идемте!
Мы прах его сожжем в священном месте
И подожжем предателей дома.
Берите тело.

ВТОРОЙ ГРАЖДАНИН
Огня добудьте.

ТРЕТИЙ ГРАЖДАНИН
Скамьи ломайте.

ЧЕТВЕРТЫЙ ГРАЖДАНИН
Скамьи выламывайте, окна, все!


УЛИЦА.
ВХОДИТ ПОЭТ ЦИННА.

ЦИННА
Мне снилось, что я с Цезарем пирую.
Предчувствия гнетут воображенье;
Я не хотел из дома выходить,
Но что-то тянет прочь.

ВХОДЯТ ГРАЖДАНЕ.
ПЕРВЫЙ ГРАЖДАНИН
Как твое имя?

ВТОРОЙ ГРАЖДАНИН
Куда идешь?

ТРЕТИЙ ГРАЖДАНИН
Где ты живешь?

ЧЕТВЕРТЫЙ ГРАЖДАНИН
Женат ты или холост?

ВТОРОЙ ГРАЖДАНИН
Отвечай всем прямо.

ПЕРВЫЙ ГРАЖДАНИН
Да, и коротко.

ЧЕТВЕРТЫЙ ГРАЖДАНИН
Да, и толково.

ТРЕТИЙ ГРАЖДАНИН
Да, и правдиво, это будет лучше для тебя.

ЦИННА
Как мое имя? Куда я иду? Где я живу? Женат я или холост? Ответить всем
прямо, коротко, толково и правдиво. Говоря толково, я холостяк.

ВТОРОЙ ГРАЖДАНИН
Это все равно что сказать: все женатые глупцы. Ты мне за это еще
ответишь. Отвечай прямо.

ЦИННА
Прямо — я шел на похороны Цезаря.

ПЕРВЫЙ ГРАЖДАНИН
Как друг или враг?

ЦИННА
Как друг.

ВТОРОЙ ГРАЖДАНИН
Вот это прямой ответ.

ЧЕТВЕРТЫЙ ГРАЖДАНИН
Где живешь, — коротко.

ЦИННА
Коротко — я живу у Капитолия.

ТРЕТИЙ ГРАЖДАНИН
Как зовут тебя, — правдиво.

ЦИННА
Правдиво — меня зовут Цинна.

ПЕРВЫЙ ГРАЖДАНИН
Рвите его на клочки: он заговорщик.

ЦИННА
Я поэт Цинна! Я поэт Цинна!

ЧЕТВЕРТЫЙ ГРАЖДАНИН
Рвите его за плохие стихи, рвите его за плохие стихи!

ЦИННА
Я не заговорщик Цинна.

ВТОРОЙ ГРАЖДАНИН
Все равно, у него то же имя — Цинна; вырвать это имя из его сердца и
разделаться с ним.

ТРЕТИЙ ГРАЖДАНИН
Рвите его! Рвите его! Живей, головни, эй! Головни. К дому Брута и к
дому Кассия. Жгите все. Одни к дому Деция, другие к дому Каски, третьи к
дому Лигария. Живей, идем!

УХОДЯТ.

18:41 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Купи себе лес и заблудись в нём

00:36 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
я сегодня на улице, представляешь, актуализировался
вдруг почувствовал, что я стал выше. Вдруг увидел истинные пропорции вещей.

04:28 

Меня разбудила идея, и я не могу понять, что с ней делать

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Разум — не эксклюзивное свойство человека; разумна любая система, достаточно сложная, чтобы (ЧТО??отсекать неверные решения и продлевать верные? рефлексировать?)
Разумен каждый отдельный вид животного. Разумен лес как система взаимосвязанных химически, физически, информационно живых существ. Разум обитает и в гудении проводов Сети, проявляя себя в кажущихся нам парадоксальными движениях смыслов, происходящих в эпоху сверхпроводимости культуры, на анализ которых у гуманитарных наук, традиционно занимавшихся проблемами смыслообразования, уже не хватает мощности.
Человек может претендовать на уникальность лишь постольку, поскольку он накапливает достаточную сложность системы и рефлексивность в рамках одного индивида

05:23 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Хочу, чтобы вк рекомендовало мне людей, которые лайкают вещи, похожие на то, что лайкаю я. Не людей, которых знаю знакомые моих знакомых, ну вот ни разу ещё не попало

01:43 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
По водному полу
Бежит иисус,
Мячик пинает
И затылки плавцов.

12:55 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Если не путин, то мы

22:39 

Роман Накатим

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
В ушных раковинах масс-мидии
жужжат новое прямиком вэ
Ос темпоралис да на ушах висящие
отношения между людьми-мы
Вариативные связи и перспективы,
польза и порох,
порно и прах.
Кому нужен страх?
Кому-кому.
Кому принадлежать надлежит:
Проникающая радиация радости переговоров
Коробов воров триколоров.
Владетельный сеньор
Умел в игру играть!
Нам на
Военную рать —
Наврать.
Всё, что узнал я и постиг —
Из книг.
Я ниггер буквы посреди костей бумаги
Закона,
С копирайтом Ди Гáàги.
Царь или рыцарь?
То нарком Гавейн
Звездою красной на кокарде осветил
Бумажный замок коннофляжного гвардейца.
Грааль готов к раздаче супа.
Облатка с концентратом
Заряжена небесной нерукой.
А Фуле суп…
Заказывай хоть рукколу, хоть рокфор, хоть рулле,
Хоть ролтон, даже хромовую бабу
(Её люляки очень хороши),
Грибное мясо плесень ши
Итаки.
Вернись,
Прекрасный рыцарь с талией-осиной,
Отправился за ценной древесиной
алоэ лигнум ты
Давно.
А вдруг на дно?
Нет!
DNA не подтвердит
Отцовства. Хромокосмы Телемаха
Чужи на половину.
Мужи! То тело — плаха.
То — тело страха.
Монстр-рубаха.
Тотем монарха. Харио! AOI! Yahoo! Гугол!
Вратарь дурак, судью в печей печати.
Король Кламид клонит, кипит,
Кей кинулся к девице Куниваре.
Тут звуки ка в ударе.
Кое-коммун. Каяк. Даяк. И кряк.
Хуяк.

21:17 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Я вышел из аэропорта на гравийную дорогу. И пошёл. И шёл, шёл, шёл пешком, с каждым шагом ощущая себя всё более и более на своём месте.
По дороге от аэропорта до Витязево сплошь поля. Я специально посмотрел на спутниковой карте оптимальный маршрут, чтобы всю дорогу идти в тени тополей (?).
На полях уже убраны злаки, почва сухая и рыхлая, разбросана солома. Жизнь прожить — не поле перейти, но перейти поле тоже задачка не из простых. Ноги проваливаются в сухую землю, печёт солнце, солома колет ступни.
Вдоль автомобильной дороги до Витязево на полях множество странных строений из досок и баннерной ткани. Словно памятники некоего ископаемого баннерного века, они проявляют всё разнообразие первобытной жизни людей той эпохи: вот скромное жилище с окнами из полиэтиленовой плёнки и стенами из натянутого баннера с надписью «ДОМЪ», рядом стоит такой же досочно-тканый туалет и небольшая собачья будка, сколоченная из дсп. Вот прилавок овощного развала, метров за двадцать предварённый растяжкой «Овощи от производителя» — на досках прибиты фрагменты рекламы кинотеатра («Только в «Сатурне» при покупке большого попкорна вы получите в подарок…»). Вот проходная цветастого южного кладбища, сделанная из обрезков спецпредложений супермаркета МАГНИТ (сразу перед отъездом, числа четырнадцатого — на саму годовщину шёл сильный дождь — я ходил на наше лесное — искал бабушкину могилу; не нашёл; надо подходить в урочные часы в офис и уточнять зону и номер участка — а может это есть и в документах)… вот ещё больший развал, в котором наспех сколоченные прилавки с арбузами, картошкой, томатами чередуются с тракторами и дальнобойными машинами. На обочине стоит провинциальный круизный автобус, из его недр, багажного отсека, торчат две пары ног. Внутри спят водители: кожа их ног деформирована стрептодермией и варикозом.
Дорога неприветливая, сделанная для машин. Идти особо негде, иногда кроны тополей редеют, приходится переходить на другую сторону дороги — может там есть немного тенька.
В одиннадцать с лишним я дохожу до Витязево, покупаю бутылку воды за сорок рублей — намочить горло и головной убор. В тени приятно и прохладно, ведь сейчас конец августа; но солнце всё ещё здорово печёт. По посёлку идти противно: центральная улица, Черноморская, крайне шумная, с постоянным потоком машин и множеством крохотных безвкусных лавчонок. Есть целый греческий квартал, одноэтажные домики со стилизованными колоннами, объявления о наборе в группу изучения языка, вывески ООО с античными названиями и ИП с турецкими фамилиями с характерными нетурецкими окончаниями. Интернет-кафе и по совместительству офис местного провайдера в пристройке к уютному домику, увитому виноградной лозой, усыпанной пыльными гроздьями. Тут же табличка «Домашнее вино». Через дорогу ещё одно «Вино от производителя», оно же — в соседнем доме. Собственно, улица, с которой пересекается здесь Черноморская, Греческой и зовётся.
Догадываюсь свернуть с центральной на тихую улочку некоей Лизы Чайкиной. Красивые домики и дети, плещущиеся водой из бутылок. Сажусь в тенёк, перекусываю яблоком, козинаком, выпиваю мягкую бутылочку фруктового пюре. Дальше иду по улице Гагарина, параллельно лиману в сторону моря. Проезды Дивный, Красивый, улицы Светлая, Знойная, Уютная, Дизайнерская и Воина Шембелиди (это такой современный, вовсе не мифический, греческий герой). И вот наконец начинается местный бродвей — бесконечная череда присыпанных громкой музыкой торговых точек, жаться к которым вынуждает их монополия на тенёк по пути к морю. Перевалив за дюны из раскалённого песка, я выхожу на пляж. На часах полдень. Солнце в зените. Я плавлюсь. Окунаюсь и бегу по берегу в поисках убежища: вдалеке от центрального пляжа виднеются пустые тенистые навесы. Я выгоняю из них чаек, нахожу навес без птичьего помёта в песке под ним, чиню хлещущий водой фонтанчик рядом и ложусь спать. Через полчаса меня будит местная спасательница, сообщая, что пляж этот свободен для прохода, но не для размещения, и я бреду дальше, время от времени окунаясь или смачивая голову водой из бутылки. В пути меня вновь охватывает эйфория: я не просто чувствую себя на своём месте, я ощущаю себя наследным принцем, вернувшимся в свои законные владения, откуда он был изгнан революцией. Неожиданно скоро я начинаю видеть знакомые названия: «Черномор», «Кубанская Нива». К самому жаркому моменту дня я дохожу до пляжа «Кавказа», купаюсь в тамошнем бесконечном мелководье, подтягиваюсь на ушедших в песок воротах и бегу, обжигая пятки, в безлюдные дюны, переодеваюсь, разворачиваю спальник под лохом серебристым и ложусь спать. Мне снится три поколения в семье учёных (причём всех персонажей играет Робин Уильямс) каждый из которых способнее своего отца, но сравнивая всегда считает себя недостойным сыном и потому реализует себя гораздо хуже. Просыпаюсь часа в четыре от того, что плачу: ветер засыпал глаза песком. Промываю их водой, закапываю на всякий случай визином. По выученной наизусть дороге меж дюн выхожу на Пионерский проспект, привычным движением подныривая под шлагбаум (далеко не так грациозно, как в детстве). Смотрю издали на медведя, огромный математический знак корня с надписью «КАВКАЗ»… и решаю не заходить в гости; каждое моё путешествие туда оборачивалось печалью от заброшенности этого места. Вместо этого я иду по тенистой аллее между сосен, радуясь знакомым ощущениям сосновых иголок и песка на ребристой плитке пешеходной дорожки. В отличие от витязевских дорог, мимо почти не ездят машины, тропинка совершенно чиста, и можно идти босиком и думать, не отвлекаясь на шум. Пустошь окончательно поглотил некий ведомственный военный санаторий, теперь там высятся циклопические белые кубы жилых корпусов. Исток речки, к которой ты водил экскурсии, зажат этими самыми зданиями — ну и территорию они себе отхватили; я решаю выйти дорогой вдоль русла к морю, посмотреть, что водится в этой воде, и вспомнить наши прогулки. К этому времени первоначальная эйфория сменяется ностальгией, щемящая тоска узнавания разливается где-то под узелком со спальником, висящем у меня на груди. […]
Речка эта больше не впадает в море и, собственно, не речка — она пересохла не доходя до моря пятидесяти метров, и теперь запружена и цветёт. В песке всё ещё торчат засохшие уже одинокие камыши, и виден старый путь русла. Довершая картину, слева лежит на боку перевёрнутый паучище прыгательного аттракциона и порваный батут, мимо которых — ещё рабочих — мы всякий раз проходили. Солнце уже пониже, и я продолжаю свой путь по пляжу, пару раз прерываясь на окунания и фруктовые привалы. Джемете оживлённое, людей на пляже всё больше. На месте катамараны, бананы, огромные фаллоподобные надувные горки импровизированного аквапарка — некоторые новые, некоторые мои ровесники с некогда яркими красками, выцветшими в розовый. Мягкий песок запускает воспоминания, сплошь бессвязные — о нежной коже, взглядах, дискотеках, невозможно далёком детском. Это общение с песком позже аукнется мне симметричным панарицием на обоих третьих пальцах рук (оказывается, левомицетин вытягивает гной гораздо лучше синтомицина! зажило куда быстрее моих обычных; врач второй год подряд чрезвычайно приятная дама — в прошлом году она забрала черепаха Кутузова с глазом, выбитым рыболовным крючком — после зимней спячки он снова появился в ранее пустой глазнице [sic! Могу только предположить, что он сместился глубоко в глазницу гнойной сумкой и до этой зимней спячки оставался внутри], и вроде с той стороны даже сохранилось зрение — будем выпускать перед отъездом).
Всюду из пляжной толпы выхватываются ассоциации с тобой, причём порой совершенно абсурдные — сачок, с каким ты ходил по кузнечики да головастики, зыбучие пески со спрятанными под ними буграми из тины, прибитая морем к берегу колючка.
Ближе к Анапе по Пионерскому проспекту вырастает множество циклопических сооружений, которые даже как-то определить сложно. В одном месте подряд высятся недостроенные Колизей и Зиккурат. Прямо под стенами Зиккурата, во недовставленных стёклах блестело красным глазом отражённое загатное солнце, в дюнах тренировался мужчина гладиаторского телосложения. Сюрная картина.
Пляжи банков, ФНС, МЧС. Множество недостроенных зданий. На них разные граффити. В одном из них мне чудится имя «Ролан», но не успеваю я порадоваться культурности местных художников, как оказывается, что это съеденный шрифтовой работой «Гопак». Мимо проходит негр в удивительном коктейле из образов: в племенной юбке, растаманской шапочке и с турецким барабаном. В него он бьёт не в ритм, с просто пытаясь обратить на себя внимание. В солёной воде мужчина выгуливает крокодильчика с перевязанной резинкой пастью. В песке валяется верблюд, пока пляжники ему чешут бок и живот. Ворованная Африка.
Между двумя бесконечными уходящими далеко в море пирсами (один из них соединён перекинутым над дюнами мостиком с дорогой, и видимо уходит куда-то в толщу очередного циклопического дворца отдыха — по нему пару раз проезжали блестящие чернотой джипы-навозники) я присел поужинать. Дул сильный ветер, который приносил обрывки ранней Земфиры («…Пожалуйста, не умирай»), я жевал курагу, мандарин и какую-то выпечку.
Чем ближе я подходил к самой Анапе, тем зеленее становилась вода. Если в Джемете тины не было вообще, то в самом конце пионерского проспекта весь пляж был покрыт огромными валами из водорослей, а у берега они сбивались, смешиваясь с песком, в сложнорельефные фьорды. Дойдя до Анапки, я с ужасом увидел, что она также обмелела и не впадает в море вообще (хотя сначала я грешным делом думал, что красивый градиент нарастающего количества водорослей это следствие эутрофикации из реки).
И вообще, всё там теперь по-другому.
(…)
Вдоль берега крошечные дети строят под бдительным присмотром своих пузатых фабрик по производству человеков песочные замки — набирают в кулачки мокрого песка, позволяют ему стекать между пальцев, и он формирует красивые цементированные фигуры. Замки все вроде должны быть разными, но на деле оказываются совершенно идентичными. Как и воспоминания, они такие же непрочные и рано или поздно будут смыты приливом, хотя восстановить что-то похожее на былую конструкцию не составит и труда. На пляже было множество зазывал, рекламировавших поездки на квадроциклах, водные экскурсии, поездки на бананах и прочее. Тётушка, оравшая в мегафон о прелестях посещения дельфинария, сказала странную фразу, явно пережёванную изустной передачей подобных текстов от одного коммивояжёра другому. Она сказала: «Обменяйте ваши воспоминания на яркие впечатления». Где-то в этой конструкции некогда присутствовали деньги, но отпали в соответствии с заветами рынка: сообщение о грядущей трате потенциальному клиенту — страшный грех. Абсурдная на первый взгляд фраза оказывается весьма глубокой, ведь люди действительно обменивают бессвязные воспоминания чувств на яркую медийность историй-ярлыков: уезжая на отдых, они радуются в первую очередь непосредственным ощущениям пребывания, но при этом мучительно впихиваются в экскурсионные автобусы, носятся по клубам и пейнтбольным полигонам, жарятся под солнцем в дельфинарии, чтобы сохранить не впечатление, но историю, поставить галочку об очередном событии в их курортной повести. Также и в нашем проекте, люди запоминают не контент, а яркие ярлыки, и описывают свои впечатления потом не в терминах своих крайне личных переживаний, а этими самыми ярлыками: погружался. Лазил. Ездил на лошади. Стрелял из лука. Был укушен черепахой.
Я же в этом своём путешествии, наоборот, вбросил себя в чисто физические воспоминания ощущений. Оказалось, что «историю» и яркие ярлыки своего пребывания на пионерском проспекте я уже не помню вовсе — никаких имён, конкретных занятий. Зато столько ощущений и маленьких бессвязных деталей, имеющих не нарративный, а топографический характер (в точности как миф): песок и кожа, жар пляжа, ноги в склоне дюн, ладони, обхватывающие футбольные ворота в облупленной краске, чтобы подтянуться, закатное солнце, звуки, маршруты прогулок, запахи и то, как сужается поле зрения со зрачками, сжатыми в точку светом яркого солнца…
Пройдя по мостику над Анапкой, я оказался в знакомом городе, впервые за день обулся, и сандалии сами понесли меня к остановке автобуса до Утриша. Солнце уже зашло, на часах — девять, позади двадцать километров пешего хода.
(…)

И в след за тем, как я покидал этот берег, сгорали и воспоминания: об удивительном растеньице, пробившемся на мергелистой осыпи на лысой горе, в цветке которого спрятался паук-краб, по листьям прыгал со сложноуловимой глазом скоростью крохотный скакун со своими выразительными вечно удивлёнными парами глаз, на листьях располагался ярко-оранжевый в чёрную полоску клоп-щитник, а ниже у стебля пряталась зелёная боливария (впервые такую вижу! форма тела обычная, крылья короткие, а вот пигментация зелёная); о метровом желтобрюхом полозе, который приполз к столовой, и Олег вызвал меня его ловить — и о том как я, с помощью охранника, прижавшего его палкой к земле, пытался получше ухватить его через тряпку (чтобы не укусил и не загадил), и как мы выпускали его в горный лесок, откуда он и вылез. В итоге он меня всё-таки тяпнул, кстати — когда Олег попытался его засунуть в коробку, чтобы не нести в руках; в итоге пришлось, размахивая окровавленными пальцами, требовать, чтобы никто не вмешивался в процесс, а то змея сбежит снова. Укус совсем чепуховый, зато зрелищно. (Вообще в этом году меня часто кусали — оса, шмель, хомяк, полоз; помогла привычка тут же всё обрабатывать и есть антигистамин).
В последний день, пред отъездом, я пошёл купаться ночью. Море было отличное. Плыл в ночи до тех пор, пока впереди не осталась только непроглядная темнота — в какой-то момент глаза привыкли к нехватке света, и то, что казалось единой непоглядной чернотой, разделилось на две равные половины полоской ещё более бесконечной тьмы там, где море сходится с горизонтом. Тогда я лёг на спину и смотрел на звёзды в пустоте, сиянии их отражений и ноктиллюки в нежной, теплее воздуха, августовской воде. Когда я уже собрался плыть к берегу, небо прошило три метеора, один за другим.
Желания у меня кончились.

02:51 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
А ведь пройдёт всего лет пятнадцать, и большая часть из моих сверстников по обе стороны границы превратятся из взволнованных, недовольных и рефлексирующих в сытых и не способных на критическое мышление людей-функций. Ты вот вспомнишь, за что стоял на площади и был схвачен такого-то марта, февраля, декабря, мая? Ты вспомнишь, что вообще происходило здесь, там, внутри тебя?
Кажется, забыть это так сложно. Но сколько из слушавших рок-н-ролл, запевавших про поезд в огне, стоявших на баррикадах в год моего рождения и позже — сейчас уже подтягивают штаны и улыбки в шатких креслах в чёрном дерматине в офисах ЕР, газпрома и НТВ? Они нашли свою свободу и исполнили свою мечту, теперь время мечтать нашему поколению, это понятно. Но сколько продержится наша память?

21:13 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
как вообще можно беспокоиться об этой чуши на улицах, если вы можете это только увидеть, но не почуствовать? вот если в глазах мутно и зрение падает, если воспаление лёгких, если с сессией жопа, если киста в челюсти, если грибок на ногах, если незаживающая рана, если мононуклеоз - это всё можно почуствовать, и забываешь про эту чушь на улице. если тебя побили на улице, ты думаешь не о чуши на улице, а о своей эктодерме нежно разбереженной. не о чуши.

17:08 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Начал заново прохождение Улисса, наверное, забью — сейчас некогда. Единственная ценная мысль: Джойсс попытался эдакий квайн для языка человеческого восприятия написать, незадолго (задолго?) до появления этого понятия.
Сейчас меня занимают сопоставления программирования, вирусологии и эволюционной поп-генетики докинзовского толка. Ну и культурогенеза за компанию. Может что-то и вытечет из этого.
У меня на руках своя личная карта из военкомата. Подумываю сжечь или превратить в искусство — съесть не получится, больно объёмный документ.
Дома всё хорошо, только нос часто кусают в последнее время.
Скоро кончится век.
Купил кофейную картину Урсы с аммонитами. Тут люди вокруг меня работают в аукционном доме, вот и мне захотелось заняться чужим, и поддерживать контр-контркультурное искусство. Ну которое в смысле не академически-автокефальное, и не яйцами по брусчатке, а про себя и из себя.

05:19 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Есть статья такая теперь в УК РФ: оскорбление чувств ворующих. Ну это когда про представителей власти что-то плохое говоришь

04:50 

Letter to Anna

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
I've lost a paper
With your poem
Which
Was my favorite,
And then
I've wrote a song
Around this poem
About the lyrics
I've forgotten,
About the words
Begotten
By you alone.

(Are you alone?
Begone!
Too bound,
Constrained
And dead halt
To even talk to you
I am)

Why shout of it?
Of memories of sand
And of my memoirs
Of tempora amoris,
Which now are even more obscure
Due to forgetting curve?

Because of queer feel of guilt,
As I had robbed you.
So say ”Tilt“,
Don't cure, but curse me, my hand is
Still on your purse.

My cat still wanders
Where are you,
Pursuing, catching birds and moths
And gently letting them away
As they were words of yours.

I've lost a paper
With your poem
Which was my favorite
I guess.
So please excuse me.
(Not forgive,
For there is nothing else to give
From you
To me)

From me
To you,
September twenty eight,
Twenty thirteen

Infinity is on the other end.

@темы: Можно читать

13:58 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Гантенбайн, Гильдерстерн и Гельдерлин с Гиперионом. Во всех призраки автора. Актора. Свет Арктура.

00:12 

ثُمَّ ٱلْجَحِيمَ صَلُّوهُ
Тезис: бог есть любовь, что проявляется в связях всего и со всем, в том, что мир именно такой с точностью до одной тысячной массы электрона (ибо будь она иной, не вышло бы ни органики, ни звёзд типа солнца — красиво, что эта величина соотносится с массой протона как шесть пи в пятой степени) — к этому же относится и эстетика точных сопоставлений внутри произведений искусства (художник или музыкант наносят тонкие штрихи именно так, потому что тонко чувствуют красоту, которую можно представить как проялвение бога).
Контртезис: бог есть релятивистская иллюзия, мир бесконечно вариативен и состоит из хаоса — белого шума всех возможностей одновременно, однако связаться (увидеть, вступить во взаимодействие, что в квантовой механике суть одно и то же) у нас получается лишь с теми структурами, которые осмысляемы как единственно подходящие для существования жизни — пресловутый "именно такой мир". Отсюда новооткрытый парадокс воскрешения кошки шрёдингера, неуловимость бозона хиггса и прочие странности на границе человеческого восприятия мира; электрон (как и остальные частицы?) есть не материя, но состояние хаоса в определённом пространстве (орбитали), потенция определённых квантовых событий, находящаяся в связи с другими частицами и игнорирующее все остальные возможности не-бытия так же, как это делают эти связанные частицы; пустое пространство между заполнено игнорируемыми возможностями, о которых с нашей точки зрения узнать не возможно. Таким образом мир есть не только сеть бесконечно связанных друг с другом заговором антропности частиц. Он равномерен и переполнен отсутствием. Закономерность в существовании чего-то именно таким, каким оно есть, кажущаяся: просто нам доступны пониманию и восприятию только те части СРАЗУ ВСЕГО, в связи с которыми мы можем существовать.
Синтез: бытие есть линия задержки хаоса. Из бесконечного многообразия форм задерживаются и существуют долго только гармонизирующиеся с друг другом структуры, подобно тому, как система колонка-микрофон усиляет только гармоничные части белого шума, содержащего в себе весь спектр звука, что приводит к формированию тона. Всё — от долгоживущих частиц начиная с нейтрона и до сложнейших систем вроде живых организмов есть бесконечно борющиеся с термодинамикой линии задержки. Бог есть элементы гармонии и совпадений, связывающий эти системы и продлевающий их.
Нет ни задумки, ни разума (разум это чепуховая надстройка над когнитивным органом некоторых млекопитающих) — это нечто большее, система связей, пронизывающих мир. Луна вращается вокруг солнца, потому что любит его, на уровне всех суперструн, удерживающих их воедино. Флуктуации хаоса складываются таким образом, что наибольшее разнообразие — возможность сохранять и преумножать формы существования — есть у жуков — что ж, приходится признать, что бог любит жуков.
Задумки в этом нет, но оно получилось именно так — не потому, что так придумал бог, а потому что, кхм, бог. Бог является ответом на вопрос "почему". Он вне времени и потому причинности, для него нет "зачем".

Passim

главная