Теперь, когда всё наконец кончилось, от меня остались только истории. С каждым рассказанным словом остаётся всё меньше меня. Я рад.
Но чтобы исчерпать отведённые мне слова, придётся вернуться к началу. К самому первому, что я помню.
Меня вынули из рассохшейся рыжей почвы в середине августа.
Что было до того, кроме глухих звуков, шуршания и гула земли, темноты, шёпота червей, переливов птиц, пока не раздался шлёпкий стук лопаты о рассохшуюся почву?
По краям ямы стояли полузнакомые расплывчатые пятна, рассыпавшие грустное воркование. Пятна под руки оттащили меня в подсобное помещение больницы — седого бетонного здания в зелёной краске, где я пролежал два дня, смотря в потолок. В холодном подвале я не знал что я и кто я, не мог пошевелиться. Всё, что я помню — страх и потрескавшаяся штукатурка.
Потом меня повезли верхом на кровати в отделение интенсивной терапии.
Дряблые руки вливали в меня жизнь через отверстия на сгибе локтя, отирали лоб, вглядывались в показания машин, заключённых в пожелтевший пластик.
Наконец вернулась женщина, провожавшая меня из подвала в отделение.
Она сидела у моего изголовья, рассказывала сказки и переворачивала меня с боку на бок, меняла пелёнки и кормила.
В памяти осталось лишь смутное эхо того, как я медленно учусь ходить, держать ложку сам, складывать слова в предложения. Мне помогала женщина — её звали Елизавета. Помню усталость в её лице и сизые волосы. Лиза. Она научила меня моему имени, напомнила, как читать.
Прогулки по коридору, запахи хлорки и блевотины
Когда я окреп, Лиза забрала меня к себе домой. Там я стал помогать ей с маленькими бытовыми проблемами, чинить столы, проводку. Я полюбил чтение. С каждым днём мне всё легче давались мелкие буквы газет. Потом я перешёл на более серьёзные книги. Названия вызывали неясный резонанс: война, мир, отцы, дети. Но если я когда-то что-то о них и знал, то забыл и теперь прочитывал заново.
Однажды Лиза принесла пакет документов, и, вытирая слёзы в уголках глаз, вручила его мне. В папке лежал паспорт на имя Марины и свежее свидетельство о смерти.
На выходных мы съездили в лес и выкопали из земли мне супругу.
Она вошла в мою жизнь стремительно: громкая, ворчливая, гремящая кастрюлями. Пару лет Марине пришлось пить много таблеток (всё жаловалась на боли в груди), но позже она окончательно пришла в себя. Да, моя супруга всегда была здоровой
Я стал вести хозяйство, встревать в квартирные вопросы. По утрам мы вместе готовили гренки и слушали радио.
Преисполненный сил, я устроился на работу — сначала было просто, потом задачи становились всё более ответственными, мелкими и тяжёлыми. Правда, на нашей жизни это почти не отражалось. Денег у меня никогда не водилось, а уж в такой-то ситуации…
Лизонька заболела. Кажется, что-то с костями. Пришлось отдать её в учреждение. С каждым годом её косточки становилось всё тоньше, тельце - всё тщедушнее, а потребности - всё больше.
Пришлось брать подработки, подхалтуривал где мог.
Однажды мне предложили командировку. Смутное беспокойство за Лизу с Мариной не оставляло, но домашним что-то надо было есть. Лизонька осталось с женой одна. А когда вернулся, её уже не было, только супруга моя растолстела. На вопросы не отвечала, хихикала, говорила, что внутри у неё поместился бы то ли мальчик, то ли девочка. Потом рассосалось. Недоверие между нами привело к тому, что через пару лет мы расстались.
За месяц до События я стал чувствовать смутную печаль. Это предчувствие не давало мне покоя. Приехал мой брат, которого я почти не помнил, и сказал собираться ехать в лес.
Я смотрел на сморщенную безвольную женщину, которую доставали из земли, и понимал: это моя смерть.
Смерть поселилась в моём доме. Брат пообещал вернуться и уехал обратно.
Смерть вела себя тихо, готовила невкусные супы.
Я стремительно продвигался по карьерной лестнице. Меня направили учиться в университет, позже я сдал вступительные экзамены и поступил в местное училище.
Смерть всё плакала по кому-то мне незнакомому.
Стала ругаться на меня.
Я чувствовал, что уже пожил своё: мышцы ослабли, живот куда-то пропал, я начал забывать всё, чему научился
Потом меня пригнуло к земле, как и дочь мою до меня.
Смерть ухаживала за мной. Наливалась силой, будто питалась мной...
Носила на руках, когда мне становилось плохо. Я часто температурил, перестал ходить на учёбу, о работе и думать забыл.
После очередного приступа я навсегда перестал говорить.
Всё чаще я засыпал на руках у своей смерти. Она совсем не была похожа на ту женщину, которую я помогал выкапывать. Красивая, полная сил, покрытая гладкой кожей и цветными тканями. А когда я перестал пережёвывать пищу и она решила кормить меня собственными соками, у неё даже выросли два боковых зуба, отсутствие которых меня всегда удивляло.
А однажды ночью она съела меня… своим… вторым ртом.
Дальше я помню только бесконечность.