внезапно замечательное телевидение! видимо, вечер субботы. смотрел, не отрываясь, часа четыре, разрывался между каналами, замечательные фильмы. заодно понял, что послужило мне тренингом читать одновременно много книг и не терять нить. рекламная пауза - отличный тренажёр!
I do not love thee! yet, when thou art gone, I hate the sound (though those who speak be dear) Which breaks the lingering echo of the tone Thy voice of music leaves upon my ear.
что вдыхает в Вас море? обе дочери дня во время обедни стреляют глазами а во время обедаа на обеде и под столом творят ногами намёки. как нежны те их пальцы, которые принято не замечать
отец снился мне. мы сидели в юрте. на шкуре оленя. он попросил срочно вынуть монету из кармана. я полез в джинсы и достал монету - жёлтую десятку, и передал ему. он начал очень быстро подбрасывать её, выкидывая то орлов, то решек, и мысленно записывать результат, получая гексаграмму ицзин. он сходу комментировал выпадающие цельные и прерванные черты - и, как обычно, каждая называлась не слишком приятно и по-своему. комментарий его был следующим (разумеется, идущим совершенно вразрез с предыдущими грозными строками): долгая дорога. доброе предзнаменование. а сейчас он уже в Хабаровске, кстати.
как же много воды везде. в людях и в их предвыборных программах. я не могу понять, что эти партии хотят сделать. я хочу проголосовать за пиратскую партию, но её нет в списках. я хочу реставрацию римской республики. с сенатом, магистратами, цензорами, почётными креслами. я хочу иное понятие долга перед государством. да, я ему должен, но не потому что оно давало мне денег, и не бегать по кругу и состригать свои волосы. я должен ему потому, что на севере московской области такие красивые холмы. потому что я провёл детство в студенческом общежитии, и я ел гречку с маслом в столовой; у меня было прекрасное детство. потому что всё вокруг необязательно, и я езжу в автобусах, метро и электричках, тратя на это вовсе не столько денег, сколько мог бы. потому что я учусь гуманитарным наукам и знаю, кто такой Пипин IV. потому что я был за гранью, и видел, что там всё другое и всё - то же самое. потому что государство даёт мне свободу жить так, как я считаю нужным, насколько это позволяет моя лень. я хочу приносить ему пользу, не посвящая этому всего себя, но при этом конкретную пользу - а не абстрактные цифры, списывающиеся с моего счёта, хотя, мне кажется, человек, у которого в кроссовке дырка и на гитаре три струны, пока что вряд-ли на это способен.
Он получает имя для пожилого возраста: общества тюленей (пенсионеры, живущие без экстатических состояний, без собственности, без ответственности, без выгоды, но только воспоминаниями о прошлом).
"Человеческая фигура должна быть пирамидальной, стройной и разделенной на несколько раз - один, два, три!" - восклицал Микеланджело своему ученику Марко да Сиена, кромсая очередного анатомируемого.
Поднялся в четыре часа утра и отправился пешком в Гринвич, где зашел к капитану Коку; увидев его лежащим в постели; внезапно припомнил вчерашний свой сон, лучше которого трудно себе представить, а именно: приснилось мне, будто я держу в объятьях саму леди Каслмейн, будто она позволяет мне делать с ней все, что только пожелаю, и будто я вдруг осознаю, что происходит это не наяву, а во сне. Но коль скоро я сумел испытать столь невыразимое блаженство не наяву, а во сне, какое счастье было бы, если бы мы, лежа в могиле, могли (в соответствии с тем, что писал Шекспир) видеть сны, причем именно такие сны,-тогда бы мы не боялись смерти так, как боимся теперь, в годину чумы. 15 августа 1665 года
сто сорок лет назад, я полагаю, встрелился ты мне, идущий под руку с женщиной цвета местного дерева, ты был похож на птицу, обросшую чешуёй, ты был рад видеть меня, но в глазах сокрылось невыносимое отрицание возможности возвращения; но и тоска - хотел ли дома в джентльменском кресле воссесть с трубкой? или приятней здесь, среди скал и трав и воздуха, такого плотного, каким ни один туман не сделает? ливингстон, здравствуй, здравствуй, ливингстон, не зови остаться, быть вождём не зови, ты бел, ты не наг, ты принёс с собой крест и огонь в чрёслах, викторианский стыд и взгляды в небо, ты очертил мир синим карандашом маршрута. здравствуй, пойдёшь со мной? ткань твоя соткана, левый сощурен, плоть загорела, львиный оскал порочным узором украсил право твоё. но нет, не вернулся.
всё такой же, как четыре года назад. отворачиваюсь в сторону, делаю вид, что я не я, не доверяю и не доверяюсь, купаюсь в суррогатах (так ли это?) и музыка всё такая же грустная, не потому, что нравятся переходы полутонов, а потому, что я далеко, и это вечное, только центр сместился из арзамаса в варшаву. линейки вместо пользую клавиатуру - чёрные клавиши как пятидесятимиллиметровые отметки. пробежать пальцами всё и затем отсчитать половину обратно - неполное арпеджио расстояний